Лето на реке Сейм

И. Шубин

Первое знакомство с Сеймом произошло у меня летом 1935 года: в июле я жил в доме отдыха «Марьино».

Как и всегда, я привез с собой спиннинг и однажды двинулся с ним в разведку. Шофер дома отдыха сказал мне, что он ежедневно после обеда ездит за молоком в деревню Мазеповку и что неподалеку от нее есть большая водяная мельница.

На другой день в обычный «мертвый час» мы уже сидели в машине рядом и ехали в Мазеповку.

У деревни шофер указал на высокие ветлы возле мельницы и сказал:

— Далеко не уходите. Как управлюсь с делами, приду на реку, выкупаемся и поедем обратно. Перед ужином надо быть дома.

— Не бойтесь, не задержу. Дайте мне тару под рыбу.

Вытащив из-под сиденья кабины мешок, шофер не без иронии спросил:

— Хватит? А то у меня еще есть.

— Пока достаточно, — ответил я и, подхватив мешок, быстро зашагал к ветлам.

Минут через двадцать передо мной был полноводный мощный поток, совершенно непохожий на обычные равнинные реки: ниже мельницы Сейм походил на вырвавшуюся из ущелья бурную горную реку.

Мощный поток с грохотом падал через отборы плотины на стлань, сплошным валом проносился по ней и сваливался в омут, образуя ниже плотины широкую гребенку стремительно убегающих крутых волн. Вода кипела и пенилась.

В конце омута вода, встретив остров, успокаивалась, раздваивалась на два рукава и снова стремительно уносилась вдаль. Кругом все гудело: мельница работала на полный ход.

На правом берегу был виден небольшой песчаный мысок, как раз против того места, где вырвавшаяся из мельничного жёлоба вода уже ослабляла движение и вливалась в основной поток. Там могли стоять в засаде шересперы, туда я и направился, на ходу собирая спиннинг.

Сейчас трудно передать все мои ощущения. Помню только, что я немного успокоился, когда собрал спиннинг и занял позицию для заброса.

Вокруг меня немедленно собралась большая толпа колхозников, ожидавших очередь для помола зерна. Они забросали меня вопросами о диковинной удочке. Я удовлетворил их любопытство и попросил немного отойти в сторону.

Подметив на лицах некоторых колхозников иронические улыбки, я решил показать, как ловят рыбу на блесну.

В следующее мгновение я увидел воронку от удара шереспера, и моментально позади этого круга легла посланная мной блесна. Затем последовала быстрая подмотка лесы, и тотчас же почувствовался короткий и сильный удар.

Катушка на тормозе. Она бешено закрутилась и «запела»: крупный шереспер, рванувшись вниз, смотал до десяти метров лесы. Удилище согнулось в дугу и начало клониться в сторону подсеченной рыбы. Следующий, но уже более короткий бросок рыба сделала, когда началась подводка ее к берегу: увидев меня, шереспер вновь рванулся на струю реки, образовав большую воронку. Но силы его ослабли, и он вскоре же был выведен мной на песчаную отмель. Один из колхозников не вытерпел, прыгнул в воду и руками выкинул рыбу на берег.

От мельницы прибежало еще несколько человек.

Пришлось очертить на песке большой полукруг, а первую добычу вынести для обозрения за границы круга. Договорившись с одним из колхозников, что он никого не пустит за круг, я послал блесну на главную струю, где озорно шумели шересперы.

Довольно быстро был пойман второй хищник, затем третий, четвертый.

К тому времени, когда подошел шофер, у меня было уже десять крупных шересперов и голавлей и одна щука, весом в шесть килограммов.

Пока шофер шумно плескался у берега, я сменил маленький байкальчик на большую блесну — ложку. Рыба взяла со второго заброса и сразу же направилась к сваям. Я отбежал метров десять ниже мысочка, повернул рыбу и начал ее подводить.

Когда щука была уже близко у берега, мой добровольный помощник — колхозник — чуть не испортил все дело: он несколько раз пытался ухватиться за лесу и на ней вытащить рыбу.

Я с трудом завел ее в заливчик, взял за глазные впадины и выволок на берег.

Щука, в которой было почти полпуда, произвела на зрителей огромное впечатление.

Пока я складывал снасть, шофер собрал рыбу в мешок и, сгибаясь под тяжестью, направился к машине.

Путь до Марьино занял не более получаса. Мы вернулись домой вовремя и были встречены с триумфом. Повар взял улов на кухню, а на следующий день угостил отдыхающих вкусным блюдом из свежей рыбы.

Второй раз я поехал на Сейм через неделю и поймал приблизительно столько же.

На этот раз мне пришлось познакомиться с местным рыбаком— мирошником Парфенычем. Оказалось, что еще в первое мое посещение Сейма, он издали наблюдал всю картину, но не мог ко мне подойти потому, что был загружен работой на мельнице.

С Парфенычем мы провели целый день. Мой новый знакомый поймал на перемет двухпудового сома и отмечал это событие, как большой праздник. На прощание Парфеныч пригласил меня в следующем году приехать к нему на все лето. Мне полагался двухмесячный отпуск педагога, и я сказал, что с удовольствием проведу его на Сейме...

Зима 1935 года подходила к концу. Заканчивались и мои приготовления к поездке на Сейм.

Но на Кильтечеевскую мельницу приехал я лишь в конце июня: задержала болезнь. Да и по приезде я передвигался еще с трудом.

Однако через неделю я уже свободно ходил с палочкой около дома, а на десятый день вместе с Парфенычем выехал на лодке, чтобы найти подходящее место для ужения «в проводку».

Место было выбрано ниже мельничной плотины у правого берега. На сливе из омута, где вода раздваивается на два рукава, около водорослей на глубине двух метров оказалась ровная площадка, нависшая уступом над руслом протока. Место для «проводки» меня порадовало: тут, несомненно, была стоянка крупного голавля и язя. Кроме того, добраться до него можно было только на лодке, для бредня же и для сетей оно было недоступно. В этом месте Парфеныч помог мне забить кол и засыпать для прикорма три большие колоба из глины, отрубей и распаренных зерен овса и гороха. Конопляного жмыха в первое время мне достать не удалось.

На второй день, в пять часов утра, я тихонько выбрался из дому и сел на весла.

Привязав лодку к колу, я бросил повыше лодки несколько горстей распаренного овса и гороха, вымерил глубину и наживил крючок зернами пареной пшеницы.

Взяв в правую руку проводочное удилище, я отвел его вверх и до отказа назад, затем левой рукой перехватил чуть повыше верхнего грузила лесу и впервые за лето опустил крючок в воду...

Когда вы увидите на утренней заре одиноко сидящую молчаливую фигуру рыболова-удильщика, не доверяйтесь первому своему впечатлению и внешнему спокойствию рыболова! Они обманчивы. Все существо рыболова напряжено до предела, его чувства обострены до крайности. Весь он находится во власти окружающей природы и своей охотничьей страсти! Таким был и я в тот памятный день.

Мое внимание было приковано к опущенному за борт поплавку.

Вот он, как живой, тронулся вниз по течению в первый свой проплыв и отошел от лодки уже на два метра. Насадка, по моим расчетам, уже проходила где-то около прикорма.

Поплавок чуть дрогнул. Затем на одно мгновение задержался на месте и вдруг исчез под водой.

Я сделал плавный взмах удилищем, оно согнулось, кто-то вырывал его из рук.

Гибкое удилище сдерживало порыв рыбы на пределе своей прочности, временами вступала в действие катушка. Но скоро рыба начала сдаваться и пошла вверх. В следующее мгновение она появилась на поверхности и заходила на кругах ниже лодки. Заметив меня, она из последних сил пыталась отстоять свою жизнь. Но силы «противника» уже иссякли и красавец язь вскоре лег на бок. Взяв левой рукой лесу около поплавка и положив удилище в сторону, я осторожно подвел правой рукой подсачек под рыбу и взял ее в лодку.

Вот поплавок снова двинулся по реке. Вторая поклевка произошла в тот момент, когда насадку течением начало поднимать ото дна реки.

На пареную пшеницу за короткий срок я поймал пятнадцать крупных язей, затем решил ловить на пареный горох.

Поклевка последовала тотчас же, как только насадка прошла мимо прикорма. На этот раз рыба бросилась вниз по течению и смотала около пяти метров лесы. Началась напряженная, упорная борьба. Видно было, что взял не язь.

Утомляя рыбу, я сдал ей часть лесы. Затем поднял рыбу к поверхности и здесь заставил ее ходить на кругах. Она скоро сдалась и оказалась в садке. Это был крупный голавль.

Часов в десять утра я почувствовал усталость, положил удилище на скамейку лодки и сказал:

— Довольно! Сегодня я больше не рыбак...

Начинался тихий летний день. Мириады толкунчиков, бабочек, поденок, стрекоз кружились около воды, справляя свой брачный полет и приводя в возбужденное состояние все рыбье богатство Сейма. Рыба поднялась к поверхности воды и начала охотиться за насекомыми.

Обширный омут ниже мельницы рассвечивался тысячами всплесков играющей рыбы. Трудно было оторвать глаз от этого чарующего зрелища! Подошел Парфеныч. Увидав мой утренний улов, он несказанно удивился и признался, что своими сетями никогда не брал за один раз столько крупной, хорошей рыбы.

— И все это на одну удочку? — спрашивал он.

— Да!

— Вы уж обязательно научите меня «проводке».

Скоро подошел мой сын и стал в правом протоке забрасывать с одноручного спиннинга. Вскоре у него что-то произошло. Через несколько минут нам с Парфенычем был показан необычайный трофей: тонкая, как палка, длиной около метра, исхудавшая щука, со свищем на животе и торчащей из него шворкой от жерлицы.

Мы вскрыли щуку и обнаружили в ее кишечнике большой, уже изъеденный ржавчиной жерличный крючок. Повидимому, щука с этим крючком прожила не менее года. Правда, рыба была так сильно истощена, что вместо полпуда весила всего лишь килограмма два и больше походила на змею, чем на рыбу...

В 1935 году дальше омута Кильтечеевской мельницы заглядывать мне не приходилось. На этот раз удалось обследовать весь прилегающий к мельнице район: километров на пять выше плотины и примерно настолько же по направлению к г. Рыльску. Скоро же было установлено, что возможности лова хищной рыбы в Сейме не ограничены: ее можно взять сколько потребуется.

В конце августа, перед возвращением в Москву, дело обстояло уже так: когда нужно было поймать двух-трех крупных голавлей, я направлялся в левый проток на правый берег и быстро выуживал рыбу на маленький байкальчик. Когда нужно было взять хорошую щуку, я привязывал крупную «Уралку» или снасточку и вытаскивал щуку на плесе ниже острова, у правого берега.

Судак ловился выше плотины, на большом повороте реки, тоже лучше на снасточку, чем на блесну.

Хорошо ловился на спиннинг и крупный язь, главным образом вечером, перед заходом солнца. Лучшими блеснами служили небольшие «Спиннеры» из латуни и красной меди.

Но вернее всего ловились на спиннинг шересперы и голавли. Особенно увлекательна была охота на шересперов способом заброса приманок под намеченную рыбу. Такой ловле способствовала и сама обстановка: высокие берега во многих местах были покрыты кустами лозняка, которые служили хорошим прикрытием и позволяли незаметно подходить к осторожным шересперам. Таким способом повсюду можно было ловить шересперов в любое время дня.

Разумеется, охота на шереспера забросом под намеченную рыбу требовала большой ловкости, умения бросать приманку точно в цель, быстроты движений и скрытного подхода.

Шересперы после нереста на хрящеватых и песчаных протоках и перекатах разбиваются по плесам, каждый выбирает для своих охот определенный участок и на нем жирует все лето.

Я обычно поступал так: обнаружив издали, где шереспер бьет мелочь, незаметно подходил к этому месту, скрываясь за ближайшими кустами, и минут пять тратил на наблюдение за рыбой. Когда было установлено, где и откуда хищник делает свои нападения на мелкую рыбешку, я скрытно подбирался к одному из этих мест и затаивался, взяв спиннинг «на изготовку».

Иной раз ждать приходилось недолго: шереспер, подкравшись к стайке мелкой рыбешки, с налета бросался на нее, оглушая ударом своего мощного хвоста, и затем начинал подхватывать и глотать мелочь. Когда мне удавалось послать блесну тотчас же за ударом, чуть дальше того места, где крутился хищник, а затем быстро протащить блесну, где только что был бурун, шереспер в четырех случаях из пяти схватывал приманку и становился моей добычей. Иногда, чтобы перехитрить хищника, мне приходилось делать забросы лежа на боку. Там, где шересперы не были напуганы, мне удавалось взять их до того, как они ударят по стайке мелочи. Это было в тех случаях, когда я перехватывал шереспера на подходе к месту засады, подбирался незамеченным и протаскивал блесну перпендикулярно его ходу...

Однажды бригадир овцеводческой фермы Кильтечеевского колхоза спросил меня:

— Вы не пробовали ловить на месте старой мельницы?

— Это где?

— Километра два выше плотины; там широкое плесо, как наш омут, но течения почти нет. Там много шересперов.

Разговор состоялся в полдень, а уже около пяти часов вечера я был на указанном месте.

Первое, что бросилось в глаза, — это обилие шересперов, снующих по зеркальной поверхности обширного плеса во всех направлениях. Все было здесь необычайным: тишина, которая царила на этом плесе; бесшумная погоня шересперов за мелочью; ровная гладь воды, не нарушаемая течением.

Стоя за кустом лозняка и раздумывая над тем, как перехитрить шересперов, я вспомнил совет одного старейшего волжского спиннингиста Клавикордова, который настойчиво рекомендовал подходить к осторожным хищникам сзади и делать забросы против течения. На реках с течением мне пришлось убедиться в ценности этого указания. А вот на таких плесах охотиться еще не приходилось.

Я сменил «Байкал» на «Девон», подошел к кусту лозняка, не показываясь рыбе, сделал первый заброс наискось против течения и начал быстро подматывать шнур, чтоб заставить приманку крутиться у самой поверхности воды.

Нe успел «Девон» пройти и пяти метров, как последовал сильный удар шереспера, и мгновенно за ним — подсечка. Первое мгновение рыба закружилась на месте, затем бешено рванулась вниз; леса провисла, рыба оказалась слева от меня, далеко ниже по течению. Я тоже начал отходить влево, подматывая шнур. Рыба, увидев меня, сделала еще один бросок, но я не дал ей хода, заставил глотнуть воздуха и быстро подвел к берегу.

Вернувшись к месту первого заброса, я был приятно удивлен тем, что возня первого шереспера не отразилась на поведении других: хищники сновали по плесу и бесшумно охотились за мелкой рыбешкой. То, что рыба после поклевки бросилась вниз и подошла к берегу вдали от основного косяка рыбы, благоприятствовало мне. Я учел это и решил после подсечки не препятствовать броску рыбы по течению.

Второй заброс я сделал прямо перед собой, поперек течения и тоже метров за сорок пять. Удар рыбы последовал почти тотчас же, как только я начал подматывать лесу. Но рыба сделала одно-два движения и сошла. Стало ясно, что я допустил оплошность, не оснастив груза тройничком. Пришлось быстро устранить этот недостаток.

Рыба почти с каждого заброса цеплялась то за «Девон», то за груз и сразу же после подсечки стремительно бросалась вниз. Вываживал я ее метрах в шестидесяти от места заброса.

Вдруг после беспрерывных поклевок рыба совершенно перестала сновать по плесу и брать насадку. Я начал искать причину этого странного явления и заметил, что выше меня на берегу маячит фигура какого-то человека.

Я попросил его знаками отойти в сторону и подойти ко мне.

— Извините, что невольно помешал вам, — сказал он, — я учитель из соседнего села и рыболов, вон около мысочка стоят мои сомовьи удочки. Пришел полюбопытствовать.

— А почему же вы не ловите спиннингом? Такая хорошая, удобная река.

— В Рыльске кой у кого есть такие удочки, только ловят на них мало.

— Приходите в Кильтечеевку, обучу вас ловить спиннингом.

После этого разговора я еще взял до темноты несколько шересперов и еле дотащил улов домой...

(Альманах "Рыболов-спортсмен" № 2, 1951)