Страницы воспоминаний

X. Херсонский

Волшебная сила таится в воде родника.

Хочешь испытать — возьми любой камешек и опусти в струю. Дай воде хорошенько намочить серую поверхность и потри ее пальцами. Струя унесет налипшую землю, пыль. И вот уже засветятся голубые и желтые краски. Бока голыша порозовеют, а может быть, на них выступит кружево — розовое, оранжевое, пурпурное, зеленое! Как будто с тобою заговорит живая душа камня.

Но стоит вынуть камень из воды, и все краски быстро остынут, потускнеют.

Есть, наверно, у воды нашего родника и другие волшебные свойства. Недаром русские сказки говорят о великой силе мертвой и живой воды. И, конечно, каждая капля в роднике, если она не пропадет в пути, совершает путь из ручья в Москву-реку, потом в Оку, в Волгу и дальше — в полное глубоких тайн сине-море. И есть мудрый закон в том, что капли-путешественницы все же возвращаются домой на север. Прилетев к нам на плечах ветров, они упадут светлым дождем на просторные поля колхозов, на листья бузины, рябины, орешника, малины, на лопух, репейник и крапиву вокруг ручья в нашем овраге.

Я хочу, чтоб эти строки прочитал друг моего детства, который с горячим чувством вспомнил бы о нашем первом роднике...

Овраг подступил к самой улице. По одну сторону ее тянулись дома и заборы. По другую — обрыв. За краем обрыва и по его склону стелилась повилика, а среди нее в песке торчали желтые султаны львиного зева. Ниже вставало войско густого кустарника. А на другой стороне высились отливавшие на солнце золотом и медью стволы сосен — начинался лес.

В овраге журчал ручей, он манил нас за собой в далекий путь. Мы любили пускать на воду вырезанные ножом ладьи и приговаривали:

— В теплый день плывет корабль в море!.. В самый жар!..

И начиналось наше путешествие.

Уговор был такой: одной ногой надо все время ступать в воду ручья и так дойти до Москвы-реки. Чего только по дороге нам не встречалось! Спутанные корни деревьев и вязкая топь, шорох ящериц и змей. Приходилось вести жестокую войну с крапивой, повисать на ветвях чернотала, поминутно спасать севшие на мель ладьи. Но ничто не могло нас остановить. Мы обязаны были довести свои корабли водой до реки. И доводили, несмотря на синяки, ссадины и зуд ожогов. А там на прощанье опять повторяли присказку:

— В теплый день плывет корабль в море!.. В самый жар!..

Подняв в последний раз паруса на кораблях, мы расставались с ними. Загадывали: доплывут ли они до Москвы? А может быть, они пришвартуются к пристаням Нижнего Новгорода и даже Астрахани?

Отдыхая на берегу, мы долго смотрели на облака. Они висели в воздухе над широкой поймой, над посадом на той стороне реки, над лесами, разбежавшимися далеко по холмам. Сиреневые и белые облака торжественно плыли над землей, повинуясь недоступным нам течениям в голубой ослепительной вышине.

Мы знали — это вода из наших родников стала воздушной, поднялась ввысь.

Светло-розовые ранним утром, золотые и багряные на закате облака, — как не носить их в сердце русскому человеку?! Их нельзя оторвать от воспоминаний о днях детства и отрочества. Они — часть образа родины. Неправда ли, вот случай, когда поэзия решительно расходится с наукой? Облака, по-видимому, должны быть одинаковы во всем мире. Но возможно ли этому поверить? Никогда! Нигде нет таких облаков, какие дремлют и сходятся или расходятся очарованные над моими родными полями, а когда поднимется веселый ветер, то летят, догоняя друг друга, и клубятся, купаясь в небе.

Сколько я ни ездил после по просторам Союза, нигде не встретил таких воздушных друзей, как подмосковные облака. Бывают более грозные и тяжелые. Кажется, если рухнут на землю, то раздавят все живое. Видел я облака бурные и стремительные. Они пенятся над ущельями гор, как небесный водопад. Наблюдал я в горах возникновение первых легких воздушных прядей, когда солнце после щедрых дождей начинало согревать опустивший тяжелые ветви темный от влаги лес. Близко над деревьями,— так близко, что рукой подать, — перед нашими глазами появлялась прядь тумана. Она возникала как будто из самого воздуха и вот уже густела и ширилась с каждым мгновеньем. Касаясь ветвей, плыла, кружась, над лесом все выше к утесам. Отрывалась и вдруг повисала над ущельем легким облачком. Еще минута, вторая, и с этой прядью соединялись такие же, летевшие друг к другу от лесов, из ущелий, над утесами...

Трудно поверить, что это же облачко, когда оно с возрастом огрубеет на ветру, встретит меня на перевале оглушительным грохотом и сиянием молний. Впрочем, молний можно и не увидеть. Они будут рождаться рядом, в ветвях высоких буков или прямо над головой. Если забраться под струи горного водопада, он уже не будет казаться красивым — этот холодный каскад сошедшей с ума воды». Так и туча. Когда ты внутри нее, она просто— сырой воздух. И молнии в горах, где они возникают, это вовсе не огненные мечи и стрелы, а ослепляющая вспышка воздуха, внезапно воспламенившегося и вдруг погасшего. И нельзя сказать, где началось вслед за тем грохотанье — в вершине бука или у подножья скалы, справа или слева: грохочет все пространство, стиснутое утесами. Грохочут скалы, небо, лес, грохочет эхо в горах.

С детства я радуюсь грозе. Но нигде не встречаю ее с таким чувством, как под Москвой. Грозовые облака Подмосковья, светлые облака Звенигорода! Трудно без них представить детство!

А в детстве были не только облака и корабли на ручье. Даже сорок лет, прошедших с тех пор, не могут угасить воспоминаний.

Однажды, когда, проводив кораблики, мы лежали на берегу реки, нас удивил несообразный человек.

Высокий и прямой, с вытянутой гусиной шеей, с гортанным птичьим причмокиванием и бормотаньем на неизвестном языке, пришелец шагал по краю берега и что-то высматривал белесыми глазами в Москве-реке.

Свою серо-зеленую куртку и огромные башмаки он нес так, словно выступал в латах. После него на песке оставались глубокие следы.

Мы двинулись за ним с мальчишеским любопытством, смешанным с испугом.

Незнакомый человек, очевидно, изнывал от солнца. На лоб он положил платок, намоченный в реке, и придавил его головным убором, похожим на пробковую каску плантаторов.

Только вместо зонтика или стека гость нес странную удочку. Держа ее обеими руками, он широким взмахом, как хлыстом, отправлял в небо блестящую металлическую рыбку.

Рыбка со свистом летела на невиданно длинной леске и падала далеко в реку. Затем рыболов наматывал леску на приделанную к удилищу катушку. Он не торопясь вертел ручку катушки, а серебряная рыбка возвращалась с полосатым красавцем-окунем, или тащила извивающуюся щуку, или шла в сопровождении сверкающего на солнце голавля,

Англичанин отправлял рыбу в мешок и, разбойно высматривая в воде добычу, шел по берегу дальше. Мешок тащил за ним нанятый босой паренек. Через несколько шагов вновь взмах удилища, полет рыбки, вкрадчивое верчение катушки и ожидание, от которого у нас сосало под ложечкой. Такое истребление рыбы в реке казалось чудовищным, оно тревожило и угнетало нас.

В душах юных рыбаков «всегда живут совсем иные мечты. Хорошо посидеть с удочкой у тихого течения. Незабываема дерзкая поклевка ерша! Сладка завоеванная многими приготовлениями и хитростями победа над плотичкой или шустрым окуньком. Неизъяснимо наслаждение рыбной ловли. А в поведении англичанина все было оскорбительным.

Вместо навозного червя, которого предлагаем мы рыбам, — пустая, вертящаяся жестянка и ничего больше!

Вместо полного волнений ожидания поклевки, когда можно говорить лишь шёпотом, сидеть, пригнувшись в тени куста, и не пугать рыбу взмахами орехового удилища, — это наглое хождение, шумное сопенье и помахивание какой-то палкой над рекой!

Вместо безмолвного разговора по душам с рекой, с осокой и камышом, с шиповником и ивами на берегу, с пролетающими стрекозами и с умной рыбой в загадочной глубине — вместо любви к природе дерзкое глумление над ней!

Нет, этот англичанин не хотел видеть «голубизны неба с облаками над своей головой, опрокинутых в прозрачной глади реки. Ему ничего не говорила рожь в поле, цветы в пойме у его ног. Ему не нужны были березы, раскинувшие ветви на холме. Ему были чужды голоса нашей природы. И сама прогулка по зеленому берегу вызывалась только деловой необходимостью. И делал он на нашей реке что-то противное, чуждое всем нашим привязанностям.

Пришелец тем временем утомился. Он взвесил на руке мокрый, с кровавыми подтеками мешок, прошипел по-своему и с усилием выдавил из горла что-то похожее на русские слова:

— Ваша река нет больше рыба!

Прошипел и неприятно засмеялся. Мы ему не поверили, но все-таки ужаснулись. Что ж теперь делать нам — юным рыболовам?!

Из поблескивающего золотом широко осклабившегося рта англичанина мы не могли услыхать слова успокоения. Мясистый нос иностранца странно вытянулся, ноздри расширились, глазенки впились в нас. Так мог смотреть только злой человек.

Вынув из кармана пятачок, иностранец протянул его парнишке, затем взвалил мешок на плечи и зашагал, покачиваясь, к городу.

— Куда ему одному столько рыбы... — сказал мой друг и погрозил иностранцу кулаком...

Мы презирали этого долговязого англичанина, нахально вторгшегося в мир наших радостей...

(Альманах "Рыболов-спортсмен" № 2, 1951)