Волжское игрище

Д. Самарин

В конце марта 1950 года среди столичных рыболовов молниеносно распространился слух о необычном клеве рыбы на Волге, в районе деревень Мелково и Слобода. Никто не знал, от кого исходил слух, но каждый считал своим долгом немедленно поделиться интересной новостью с друзьями.

В отношении места лова сведения передавались довольно точно, что же касается количества и веса уловов, сообщения были самые разноречивые.

Забежавший ко мне приятель рассказал о десяти рыбаках, у которых самый малый улов был 35 судаков.

Видимо, на Волге, действительно, начался весенний ход судака и кое-кому посчастливилось нащупать хороший косяк рыбы.

Предложение приятеля поехать на такую заманчивую рыбалку с рыболовной секцией учреждения, где он работал, я немедленно принял.

К концу недели новые сведения о вылавливаемых судаках выросли до таких размеров, что окончательно вывели меня из душевного равновесия, и всю субботу я провел в каком-то радостном, возбужденном состоянии.

Боясь опоздать хотя бы на минуту, подъехал я к месту сбора, где уже ждала полуторка с брезентовым верхом, из-под которого раздавались громкие голоса, виднелись вспыхивающие в полумраке огоньки папирос.

Удивительно быстро и просто знакомятся люди в таких поездках. Через минуту я уже сидел среди этой веселой компании и яростно отстаивал качество «власовских» судачьих блесен.

Выехали. Кто-то запел хорошую песню, ее подхватили, и она волной разлилась по сонному еще широкому Садовому кольцу.

Кончили петь одну песню, начали другую, потом третью. Промелькнул высокий шпиль Химкинского речного вокзала, канал, Химки, мост через Октябрьскую железную дорогу. Скоро должна быть деревня Черная грязь, в ней, по шутливому утверждению московских рыболовов, надо «отметить путевку» в ночной чайной, пока шофер проверяет машину.

И действительно, веселой гурьбой вылезли мы из машины, поразмялись и пошли в чайную. В чайной заканчивала «отметку» еще такая же группа. Конечно, нашлись знакомые. Оказалось, что это рыболовная секция одного из заводов и едет туда же, куда и мы.

Из Черной грязи отправились еще более шумно. Незаметно доехали до Солнечногорска: половина пути позади!

Песни смолкли, затихли разговоры, кое-кто начал посапывать: мерное покачивание машины располагало ко сну.

За Клином попали в полосу тумана, словно окунулись в густую, белесую мглу, в которой потонуло и шоссе, и все окружающие предметы, и наша машина. Свет от зажженных фар растворялся мутным пятном в нависшей плотной пелене и не мог пробить ее хотя бы на два-три метра.

Потушив фары, с трудом придерживаясь обочины шоссе, тихонько двинулись дальше.

— Туман к ясной погоде. Завтра будет хороший денек, — категорическим тоном пробасил кто-то из угла машины.

— Не завтра, а сегодня, — бодро поправили сразу двое и, сладко потянувшись, полезли в карманы за папиросами.

Проснулись еще несколько человек. Одни энергично терли руки, поеживаясь от холодка; другие потряхивали головами, стараясь прогнать остатки дремоты; все плотнее запахивались и старались сесть поудобнее.

Туман поредел. Поехали быстрее.

— Скоро Завидово! Вставать пора! К судакам подъезжаем, — громко и весело проговорил мой сосед и захлопал по коленкам трех, еще дремавших рыбачков.

Въехали в деревню Безбородово. По обеим сторонам шоссе непрерывной лентой, длиной в километр, стояли полуторки, легковые машины, автобусы. Окна всех домов были ярко освещены.

— Смотрите, сколько народу приехало на Добицу , — крикнул один из рыбаков.

Все вскочили с мест, многие высунулись из машины.

Сразу же разгорелся спор. Одни стояли за Добицу, доказывая, что окуня там на мормышку ловят сейчас пудами; другие предлагали ехать в Мелково, рассказывая о фантастических уловах судака.

Мелково — сравнительно небольшая деревня — превратилась в гараж под открытым небом. В каждом закоулке стояло по два-три автомобиля, а по шоссе — в четыре ряда, оставив узенькую полоску, на которой с большой осторожностью могли разъехаться встречные машины.

С трудом разобравшись в этом лабиринте, мы кое-как приткнулись к какой-то «Победе».

С устройством на ночлег нам повезло. Постучав без успеха в два-три дома, мы улучили момент, устремились в одну из открытых дверей плотной ватагой и с трудом протиснулись в большую, жарко натопленную комнату.

Любезного приема мы не встретили, но умело поговорив о холодной ночи, об усталости и простуде, все же уговорили хозяев и начали устраиваться.

Об устройстве надо говорить условно: большая часть комнаты уже была занята. И все же минут через двадцать каждый из нас занял местечко и почувствовал себя, как дома.

Самовар оказался еще горячим, нашелся уголок стола, и наиболее проголодавшиеся из нас смогли закусить с дороги.

А из Москвы продолжали подъезжать все новые и новые машины. К нам стучали в окна, мы сочувственно разводили руками и отвечали «полно» или «некуда», иногда предварительно осведомляясь: «Кто такие»?

Кого тут только не было: автозаводцы, динамовцы, какой-то техникум, завод «Серп и молот», Краснознаменный ансамбль — всех и не упомнишь!

Все это были коллективы рыболовов предприятий и учреждений столицы, организованные московским обществом «Рыболов-спортсмен», которое объединяет более пяти тысяч любителей рыболовного спорта.

Общество недавно открыло новую базу и в деревне Мелково, на берегу Волги, но там все места были заняты еще накануне... Под утро пришли две машины со второй группой членов секции подледного лова, доехавших до Клина ночным поездом, и динамовцы — на трех голубых автобусах.

Хозяйка, выглянув из окна, сообщила, что в лесу горят десятка полтора костров, разведенных рыбаками, не нашедшими приюта в домах колхозников.

За час до рассвета все были уже на ногах, шумно одевались и понемногу выходили из дому. Дышать в комнате стало легче, никто не стоял в очереди у стола и не торопил. Мы начистили блесны, подточили крючки, взяли удилища и вылезли на улицу.

Туман под утро уплотнился. В предрассветных сумерках с трудом просматривалась протоптанная в снегу дорожка. На шоссе вдоль деревни царило большое оживление. Сотни голосов возбужденно перекликались, все куда-то двигались; многие приехали сюда впервые и растерянно толкались среди снующих людей, не зная куда направиться.

Со стороны Калинина подъехали еще две машины. Выскочивший из кабины молодой парень неизвестно кому отрапортовал:

— Прибыли калининские швейники, — и, весело приплясывая на месте и похлопывая руками, спросил:

— Где тут судаки ловятся? А!

— Опоздали, вчера последних выловили! — в тон ему ответил один из рыболовов и, показывая рукой в противоположную от Волги сторону, добавил со смехом:

— Бегите во-он туда, там наверняка поймаете.

Светало, шоссе опустело. Одни уверенно двигались влево, по направлению к Москве, и у крайних домов деревни круто поворачивали к Волге; другие шли в обратном направлении, в обход деревни с другой стороны.

И те, и другие вытягивались в длинные, теряющиеся в тумане цепочки.

— Посмотрите, какое правильное решение тактической задачи, — улыбаясь проговорил прикуривший у меня рыболов в папахе полковника. — Ночной десант мотопехоты под прикрытием тумана с глубокими фланговыми обходами. Противник, несомненно, будет зажат в клещи, — со смехом закончил он, перекладывая на другое плечо пешню с подвешенным на конце ящиком, и тут же предложил с улыбкой:

— Не хотите ли присоединиться к южному отряду?

Спутники мои уже ушли, я охотно принял предложение полковника.

Из деревни мы вышли последними.

Дорожка в снегу, примятая сотнями ног, полого спускалась в лощину, в конце которой лежала скрытая туманом Волга.

Летом по этим местам весело гуляла широкая волжская волна среди островков высокого камыша и таились в травах утиные выводки, сейчас же вода была спущена Иваньковской плотиной в ожидании весеннего паводка и река текла в своих исконных берегах.

Выйдя на лед, мы зашагали вдоль реки по направлению к деревне Слобода и, спустя полчаса, оказались среди множества рыболовов, ритмично покачивающих короткими удилищами: они блеснили судака.

Лунок было много и передвигаться пришлось осторожно, чтобы не провалиться в них. Мы прошли метров триста, но не нашли свободного места.

Наконец, круто свернув к середине реки, мы вышли на сравнительно свободное место и, облегченно вздохнув, принялись рубить лунки, изредка поглядывая на своих соседей.

Со стороны казалось, что они выполняли какую-то привычную, очень несложную и, пожалуй, даже немного надоевшую работу: плавный, небольшой взмах концом удилища вверх, сейчас же чуть меньший — вниз, остановка секунд на тридцать, снова повторение такта, остановка с небольшим покачиванием, и так без конца! Чтобы хоть чем-нибудь занять себя, они перекликались или со скучающим видом посматривали по сторонам.

Вдруг один из них как-то странно вздрогнул, словно его ударило током, и мгновенно ухватился левой рукой за леску чуть ниже согнувшегося в дугу удилища. В сторону полетели варежки, сброшенные с рук. Немного наклонившись и быстро перебирая леску, он последним широким взмахом руки выдернул из лунки судачка и сразу как-то обмяк от пережитого волнения.

Одни рыболовы, побросав на лед удочки, побежали смотреть рыбу; другие быстро заняли ближайшие к месту происшествия лунки и с особым вниманием начали блеснить.

Неподалеку нашлась свободная лунка и для меня.

Почти сразу поймал небольшого судачка сосед справа, потом кто-то впереди, еще один справа, снова впереди, у кого-то сломалось удилище, наконец, и я неожиданно почувствовал на лесе что-то тяжелое и в каком-то необъяснимом порыве, с трудом втащил в лунку крупного толстого судака.

Придя в себя и управившись с рыбой, я только теперь заметил, каким плотным кольцом окружили нас набежавшие рыбаки, среди которых затерялся и мой новый знакомый.

Клёв прекратился так же внезапно, как и возник. Сколько мы ни изощрялись, меняя блесны и прорубая десятки новых лунок, толку не получалось: судак упорно не хотел брать.

Часам к десяти яркое весеннее солнце окончательно справилось с остатками утреннего морозца и тумана. Перестали мерзнуть лунки, воздух стал теплым и прозрачным. Над безветреным простором широкой реки зазвенела в вышине песня жаворонка. Белая поверхность льда засверкала тысячами разноцветных искр.

На протяжении полутора километров у берегов и на середине реки во всех направлениях стали видны на белом фоне темные фигуры рыболовов.

У берегов они расположились длинными цепочками: это были любители ловли на мормышку или с поплавком. Ближе к середине, по глубокому руслу, непрерывной широкой лентой сидели охотники за судаком.

Наше утреннее место оказалось далеко не на середине реки. Блуждая в тумане, мы обосновались недалеко от крутого левого берега, на небольшой яме, в которую могли забежать лишь случайные стайки судаков, отбившиеся от основного косяка.

Сейчас на том месте уже никого не было, и только по решету часто набитых лунок можно было точно определить, где мы блеснили на рассвете.

Но я не огорчался, что мы ошиблись: из рюкзака приветливо торчал широкий судачий хвост, да и о каких огорчениях можно было думать в этот чудесный солнечный день весны!

Что могло нарушить то глубокое задушевное чувство единения с природой, во всей полноте ощущаемое на этом празднике тепла и света...

Медленно двигаясь вдоль берега, поглядывая то на «судачников», то на «поплавочников», я долго не мог решить, куда же мне все-таки пристроиться?

Вернее было сесть под берег. Там, лицом к солнцу, сняв шапки, полушубки, пальто или шинели, сидели в самых удобных позах, широко расставив ноги, любители спокойной ловли и беспрерывно выуживали крупную плотву. Около каждого из них, поблескивая серебристой чешуей на льду, лежало много этих красивых рыбок. У некоторых были хорошие подлещики и окуньки.

У «судачников» (они помещались от меня с правой стороны, против солнца) рыбу рассмотреть было трудно, но, судя по тому, что они все время быстро собирались то в одном, то в другом месте, — дела, видимо, и у них шли неплохо.

Береговые сидели тихо, разговаривать было некогда, их ловля напоминала какое-то священнодействие. Поднимут руку вверх, распрямятся, подхватят рыбку, снова наклонят головы, словно прислушиваясь к чему-то, опять распрямятся и наклонятся. Сидят и кланяются вразнобой, чинно и торжественно, будто обряд выполняют.

На середине все время слышались разговоры, иногда прерываемые громкими возгласами так называемых рыбаков — Сойди! Сойди! — под дружные взрывы веселого смеха...

Меня потянуло на середину. Пришлось потратить много времени на поиски свободной лунки в этом шумливом рыбацком таборе, где строго соблюдались свои неписаные законы. Свободных лунок было много, но возле каждой из них лежали коротенькое удилище и выгребалка или варежка, сверток, пешня — словом, какой-нибудь предмет, положенный рыбаками. Неписаный закон охранял право владельца на занятые им лунки, но до известного предела. Больше чем на три-четыре лунки действие его не распространялось, и если находились любители захватить сразу пять-шесть, то их немедленно стыдили и заставляли подчиниться общему порядку.

Некоторым исключением были появившиеся в последнее время рыболовы — «пауки», ловящие одновременно на шесть блесен. Они, распустив веером свои шесть лесок, действительно, чем-то напоминали пауков, сидящих на сотканной ими паутине и настороженно караулящих свою добычу.

Окружающие рыболовы их терпели, но недолюбливали, и при поклевке у них с особым удовольствием кричали: «Сойди! Сойди»! И были очень довольны, когда рыба у них сходила с крючка.

Ловля у судачников протекала довольно своеобразно. Как только кто-нибудь из рыболовов вытаскивал судака, его немедленно окружали плотным кольцом и занимали вокруг все свободные лунки. Тут уж и закон не помогал, вернее, в таких случаях, само нарушение становилось вполне законным.

Осмотревшись и попривыкнув к обстановке, начал бегать и я, но никакого толка от этого не получалось, хотя часто мне удавалось добежать до нужного места одним из первых и занять самую ближнюю и, как мне казалось, лучшую лунку.

Набегут сразу человек двадцать, смотришь, два-три из них поймают по одному, по два судачка, а я лишь бегаю да волнуюсь напрасно, но рыбы поймать не могу. Получалась какая-то лотерея, а не рыбалка. Повезет кому, так он куда ни побежит, отовсюду судаков тащит. Складывает их около своей основной лунки, а сам по сторонам оглядывается, словно коршун с верхушки сосны.

Побегал я таким образом без результата часа два, надоело мне все это, и даже настроение испортилось. Свернул я все свое снаряжение и решил уйти под деревню Мелково, выше которой, около устья реки Пальны, будто бы хорошо ловился крупный лещ на поплавочные удочки.

«Дай,— думаю,— хоть сосчитаю, сколько нынче рыбаков понаехало?»

Начал считать с дальнего левого края, отдельными участками, получилось что-то около полутора тысяч, да еще у берегов сидело человек четыреста!

Массовые вылазки рыболовов зимой мне приходилось наблюдать не один раз в Химках, в Хлебникове на Пироговском водохранилище и даже на Москве-реке, под Кунцевом, но такого нашествия я еще не видел ни разу...

Как-то неожиданно набежала шаловливая мысль. Каково-то судакам в глубоких ямах при виде тысяч блесен, мелькающих несколько часов подряд у них перед глазами?

К сожалению, ответить на этот вопрос могли, пожалуй, только сами судаки.

Размышляя таким образом и двигаясь в сторону Мелково, я подошел к самым крайним «судачникам». Рыболовы здесь сидели не так густо, никуда не бегали, не кланялись, как сидящие у берегов. Рыбы у них не было. Они просто сидели, грелись на солнышке, да нехотя шевелили удилищами.

Двое из них привлекли мое внимание. Один — краснощекий толстяк с брюшком, в расстегнутой шубе на меху и сдвинутой, на затылок пыжиковой шапке, сидел на чемодане. Его короткие толстые ноги в белых бурках были согнуты в коленях и отведены немного назад.

Другой стоял рядом с ним. Это был худощавый человек в длинном темно-сером осеннем пальто и каракулевой шапке.

У каждого из них было по короткому, довольно толстому бамбуковому шестику, которыми они согласно и в такт энергично дирижировали над лунками, напевая вполголоса какую-то веселую мелодию.

«Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало», — подумал я, проходя мимо этих веселых «дирижеров».

Не успел я сделать от них шагов пятнадцать, как меня заставил обернуться какой-то шум и всплеск воды.

Толстяк без шапки лежал, растянувшись на льду и запустив в лунку обе руки по самые плечи, старался что-то ухватить. Его долговязый товарищ, вполовину согнувшись, стоял над ним, растопырив руки.

В следующее мгновение толстяк, перевалясь на бок, с силой выбросил из лунки большого судака; рыба ударилась о ногу длинного, отлетела в сторону и забилась на льду.

С трудом поднявшись на ноги, счастливый рыболов несколько секунд простоял в оцепенении, шуба на нем блестела от воды, а из обоих рукавов сбегали десятки тонких струй.

Совершенно неожиданно он громко вскрикнул:

— Петя, милый! — и бросился на шею приятелю. Восторгу его не было конца, но слов явно не хватало.

— Ты, подумай, Петя! Ты, посмотри, Петя! Ты видел, Петя?

Многие подбежали к счастливому рыболову и от души хохотали, глядя на эту забавную сцену. Оказалось, что приятели никогда не ловили рыбу зимой, приехали посмотреть да погулять, захватив по одной удочке со спиннинговыми блеснами.

Каким образом зацепился такой крупный судак за никелированную «Уралку» неискушенного «дирижера», как дал схватить себя руками в широкой лунке — никто не мог объяснить...

В сторону Мелково на протяжении двух километров река была пуста, но ближе к деревне стали попадаться отдельные кучки рыболовов.

На середине их было мало, больше они сидели у крутого лесного берега против Мелково.

Навстречу мне прошли три легковых машины. Набрав хорошую скорость, они неслись по льду в каскадах водяных брызг. Шоферы, вероятно, соскучились по своим седокам, спустились на лед и отправились на розыски.

«Вни-и-из по ма-а-а-тушке-е-е, по Волге», — пропел кто-то сочным баритоном у берега. Голос мне показался знакомым и я решил подойти поближе.

На ящичках сидели друг против друга два знакомых мне врача. Они аппетитно завтракали, запивая еду горячей жидкостью кофейного цвета из термоса.

Поздоровались. Похвастались уловами. Я с утра еще ничего не ел, и подсел к ним, чтобы перекусить.

Поговорили о погоде, о весне, о судаках, за которыми они, вроде меня, пробегали целое утро под Слободой. Посмеялись, и я собрался идти дальше.

— Обязательно посмотрите вон на ту старушенцию,— сказал на прощанье врач, показав на одинокую, склонившуюся фигурку на середине реки. — Она уже часа три сидит на одном месте, словно примерзла к лунке. Мы бегали, смотрели три судака поймала.

Про эту старушку я слышал и раньше. Она жила в Мелково и ежедневно выходила на реку, ловила только на блесну, почти всегда недалеко от деревни и обязательно в стороне от других. Лунки меняла редко, обычно в тех случаях, когда вокруг них собирались рыболовы, привлеченные пойманным ею судаком. Недружелюбно взглянув на компанию, она сматывала удочку и, бурча что-то под нос, переходила на другое место.

Подойдя к ней поближе, я сел неподалеку у свободной лунки, размотал удочку, сделал вид, что собираюсь ловить, и стал наблюдать за ней.

У лунки лежал пук длинной соломы, на котором она сидела как-то боком, вытянув вперед левую ногу в большом мужском подшитом валенке. Правая нога была согнута в колене и спрятана под солому — виднелся только верхний конец голенища. На голенище лежала морщинистая старческая рука с короткой палочкой.

Старушка небольшими резкими движениями изредка трясла палочку, ударяя о голенище, потом долгое время держала ее спокойно. Такого блеснения мне еще не приходилось видеть.

Одета она была в старенькое ватное пальто с бесчисленным количеством заплат разного цвета. Голову и почти все лицо ее закрывал черный платок, завязанный сзади большим узлом, из платка торчал кончик носа, да свисала прядь седых волос.

Рядом стояло низенькое ведро, из которого вперемешку с соломой торчали пять судачьих хвостов. Старушка, перехватив мой взгляд, прижала ведро свободной рукой к левому боку.

Хотел заговорить с ней, но она на мое обращение что-то пробурчала, даже не взглянув на меня.

Просидев минут десять, попробовал еще обратиться к ней с вопросом, но на этот раз даже не услышал бурчанья.

«Может быть, она не слышит?» — мелькнула мысль.

Я взял пешню и ударил ею по воде. Раздался сильный всплеск, во все стороны полетели мелкие брызги. Старушка резко повернулась в мою сторону и тотчас же снова заняла прежнее положение. Потом со злостью плюнула и что-то проворчала себе под нос.

Разговора у нас не получилось, я смотал удочку и пошел дальше.

Остановившись поправить рюкзак, я еще раз посмотрел в сторону старушки. Она, не меняя положения, быстро работала руками, перебирая леску, а потом нагнулась, будто что-то спрятав. Наверное, «высидела» шестого судака.

Миновал Мелково, Возле устья Пальны сидело человек пять-десять с белыми повязками на рукавах: это рыболовная секция «Динамо» проводила соревнования по зимней ловле.

Рыбы они поймали много, в основном плотвы, но леща ни у кого не было, а он-то меня, главным образом, и интересовал.

Ниже динамовцев никто не ловил, но старых лунок было много, возле них я и остановился.

Солнце начало клониться к западу, тени стали длиннее, но по-прежнему было тепло и тихо.

После хорошей прогулки по Волге хотелось спокойно посидеть на солнышке, у чистой, незамерзающей лунки.

До дна было около пяти метров, течение ровное и довольно сильное.

Настройка удочки не отняла много времени, и скоро мой яркий, полосатый поплавок замер на тонкой лесе, в центре лунки, резко выделяясь на серо-голубом фоне льда.

Минут пятнадцать он стоял неподвижно, потом слегка вздрогнул и опять замер, затем чуть-чуть опустился вниз.

Подсек я правильно и почувствовал тяжесть. Медленно перебирая леску двумя пальцами, вывел в лунку большого подлещика, подхватил его в воде свободной рукой и выбросил на лед.

Стало как-то уж очень хорошо. Все вокруг заиграло и заискрилось, сделалось особенно приятным, радостным, желанным...

Поторапливаясь, я насадил на крючок кучку свежего мотыля, опустил в лунку и с пристальным вниманием стал следить за поплавком. Он несколько раз слегка шевелился, но сейчас же замирал.

Сколько времени продолжалась эта игра — сказать трудно, в такие минуты для рыболова не существует ни времени, ни пространства, остаются только он и поплавок, приковывающий внимание.

Наконец, мой полосатый плясун сильно закачался и резко всплыл вверх. Такую поклевку не прозевает даже самый неопытный рыболов, не растерялся, конечно, и я. На этот раз после подсечки мне показалось, что крючок зацепился на дне, но в следующее мгновение стало ясно, что это не зацеп, а рыба: мягкие, но мощные и короткие толчки из глубины дали понять, что предстоит борьба с крупным лещом.

«Оборвет...» — мелькнула мысль.

Тянуть тоненькую лесу вверх было безрассудно: она лопнула бы, как волосок. Пришлось зажать ее между большими и указательными пальцами обеих рук и легко придерживать.

При каждом новом толчке напряжение немного ослабевало, можно было с большой осторожностью выбирать из воды по нескольку сантиметров лесы.

Искусство борьбы заключалось в умении уловить момент для укорачивания лесы и ослабления снасти при резком порыве рыбы.

Лещ поднимался медленно и, к счастью, не пытался уйти в глубину. «Где же багорчик?» — подумал я, ощущая дрожь во всем теле.

А рыба ходила совсем недалеко и скоро должна была появиться под лункой.

Совершенно неожиданно послышались громкие, ободряющие голоса:

— Не торопись! Не торопись! Тяни потихоньку! Сейчас поможем, — и мою лунку окружили трое запыхавшихся от бега рыболовов.

Немного успокоившись, я привстал с места и дрожащими руками вывел в лунку широкого леща, под которого мгновенно опустились в воду три пары рук и мягко вытолкнули его на лед.

Лещей за свою жизнь переловил я много, но на льду, держа в руках тончайшую снасть, всякий раз испытывал глубокое и острое чувство захватывающей борьбы и шумно переживал радость победы.

И сейчас мне было холодно, потом стало жарко, и не вдруг перестали дрожать руки. Мои помощники сняли пальто и, весело посмеиваясь, отжимали мокрые рукава.

Я был так взволнован, что, кажется, не поблагодарил их, да они, видимо, и не ожидали благодарности. Ведь каждый из нас немедленно пришел бы на помощь попавшему в беду товарищу, это — стиль жизни советских людей.

Лещ был красивый, с крупной чешуей цвета серебра с червонным золотом, по которой местами начала появляться сетка красных кровяных наплывов.

Вокруг нашей группы немедленно собралось десятка два рыболовов: они боялись потерять время и с ожесточением рубили лед.

Народ все подтягивался, и скоро мое «свободное» место превратилось в большое черное пятно из кучно осевших новых любителей лещевой ловли.

Перебежали они не напрасно. Клев продолжался почти у всех. Правда, чаще ловился подлещик и густера, но иногда показывались из лунки и лещи. У многих оборвались лесы и разогнулись крючки. Мне досталось несколько густерок и одна крупная плотва.

К концу дня поклевки стали реже, а к закату солнца и совсем прекратились. Повеяло холодком. Все надели шапки и поплотнее застегнулись. Почернел массив леса. Снег приобрел какой-то серо-голубой оттенок, потянул легкий ветерок, незаметно надвинулись сумерки.

В Мелково кое-где засветились окна. Понемногу к деревне потянулись черные цепочки рыболовов. Только утром они шли очень быстро, почти бежали, теперь двигались размеренным шагом, часто перекладывая с плеча на плечо тяжелые пешни с ящичками. Многие несли в руках объемистые мешочки, видимо, с уловом, не уместившимся в ящиках.

Это был конец своеобразного парада, длившегося целый день, после которого его участники расходились по домам в праздничном настроении.

В стороне динамовцев кому-то громко хлопали и кричали «ура»,— вероятно, поздравляли победителей соревнований. Скоро и они влились в общую колонну, голова которой уже обогнула крайние дома Мелково и выходила на шоссе.

Я не торопился. У меня был отпуск, и мне можно было провести на Волге еще один денек, чтобы половить лещей. Но надо было позаботиться о ночлеге.

На краю деревни мне приглянулся небольшой домик с веселыми наличниками на окнах и высоким узорчатым крыльцом.

С трудом нащупав в полутемных сенях ручку двери и отворив ее, я вошел в большую опрятную комнату. Посредине стоял стол, накрытый вязаной скатертью. Над ним висела ярко горевшая керосиновая лампа. На полу были разостланы домотканные половики.

У окна сидел старик с седой козлиной бородкой и смотрел на улицу. Я сказал, что прошу позволения переночевать.

— Рыбак, что ли? Ночуй, коли хошь. Вон место есть, — показал он на угол комнаты, где стояла высокая кровать, накрытая красным ватным одеялом с двумя пышно взбитыми подушками.

— Проходи. Бабка самовар ставит. Чай пить будем.

Я поставил пешню в угол, снял рюкзак и стал доставать рыбу, чтобы сложить в мешок и пристроить в сенцах.

— Рыба у тебя хороша. Ишь, лещ-то какой. Да и судачок подходящий. Где ловил-то? — спросил хозяин.

Я ответил.

— Бабка! — крикнул старик. — Вынеси рыбу.

— Сейчас, — послышался голос из-за перегородки, и в комнату, вытирая руки о фартук, вошла маленькая старушка. Мы поздоровались.

Она посмотрела на меня, взяла мой мешок, потом, отойдя немного в сторону, еще раз внимательно взглянула на меня, улыбнулась и, подойдя к старику, ударила его слегка по плечу и весело сказала:

— Ты зачем его, дед, в дом пустил? Он мне на Волге рыбу пугал, а ты его привечаешь.

И, шутливо наступая на меня, продолжала:

— Совесть-то в тебе есть али нет? Человек рыбу ловит, судака слушает, а ты по воде стучишь. Вот возьму да и выгоню. Ночуй, где хошь.

Вид у меня был, наверное, настолько растерянный, что старушка изменила тон и, улыбаясь, договорила:

— Не бойся, не прогоню. Раздевайся. Сейчас самовар будет готов. Копченым судаком угощу, — и, смеясь, пошла с моим мешком в сени.

— Во, мил человек, какая у меня бабка-то, — засмеялся старик, грозя рукой. — Ты с ней не шути. Заговорит. Застращает. Ладно, садись, — мирным тоном закончил он и подвинул мне стул.

Под окнами сильно застучал мотор.

— Тьфу ты, окаянный. И когда только уедут. Вчера всю ночь спать не давали и нынче никак не угомонятся.

Я вспомнил, что не простился со своими вчерашними спутниками, сказал об этом старику и вышел на улицу.

На шоссе шумно рассаживались по машинам.

В сгустившихся сумерках лица и руки рыболовов казались черными от крепкого весеннего загара.

Нашей машины я не нашел. Видимо, она уже уехала. Откуда-то появился знакомый полковник. Он пробирался к той «Победе», возле которой мы устроились ночью. Увидя меня, он приветливо помахал пешней и, показывая головой на свой ящик в другой руке, умильно проговорил:

— Полнехонек! Говорил вам, что зажмем противника в клещи!

Машины медленно выезжали на середину шоссе, разворачивались и, постепенно набирая скорость, уходили на Москву...

Наступала ночь. На всем шоссе осталась лишь одна машина: она капризничала и не хотела заводиться. Наконец, оглушительно чихнув, она ровно загудела и, изредка постреливая синими вспышками газа, уехала вслед за другими.

На широком шоссе у притихшей деревни наступила тишина. На западе догорала узкая полоска золотистого заката.

Москвичи уехали. Уехали хорошие, простые люди. Можно сказать — большие дети.

Они подышали живительным весенним воздухом, загорели, отдохнули, набрались сил.

И кто знает, может быть, именно сегодня здесь, в отдохнувшем мозгу конструктора, токаря, инженера, сталевара или художника зародились новые творческие идеи, которые завтра станут действительностью и сделают нашу жизнь еще более прекрасной.

(Альманах "Рыболов-спортсмен" № 2, 1951)